11 июля 2017 г. независимая общественно-политическая газета
Главная Общество Нельзя быть сильнее истории
Рубрики
Архив новостей
понвтрсрдчетпятсубвск
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930
31      

Нельзя быть сильнее истории

24 декабря 2016 года
Нельзя быть сильнее истории

     Быть сильнее предписаний истории невозможно. Ибо они рождаются в качестве ее генетической сути. Потому противодействие им, как правило, приводит к предсказуемым последствиям.
     Верно это и по отношению к нашей России. Ее уже начальная история, начавшаяся с Киевской Руси, содержала в себе зародыши будущих самостоятельных этносов - русских, украинцев и белорусов. Это предписывало ей идти по пути федеративного развития. Еще более настоятельным стало это требование истории со взятием Казани, в результате чего Россия превратилась в многонациональное государство.
     Однако противодействия этому пути, превратившиеся в политический вектор, тянули ее назад, став одной из основных причин ее вековой отсталости.
     Абсолютно беспочвенны попытки объяснять эту отсталость неким, фактически не существовавшим татарским игом. Спрашивается, что это за иго, дающее знать о себе даже через несколько столетий? Искать эти причины надобно не в татарах, а в политике противодействия естественному ходу истории.
     Не разорять властям надо было экономически процветавшее Казанское ханство, а, превратив его в составную часть России, следовало оставить в целости и сохранности. Оставив в качестве царя плененного хана Едигера и, не приводя его, как это было сделано, в православие.
     Это могло было стать неким подобием Касимовского ханства, создавшего в какой-то мере на маленьком клочке земли образец мирного соседства ислама и православия. Тогда к России могли бы потянуться и другие татарские государства.
     Не изгонять надо было татар из Казани и с других их насиженных мест, разрушив тем самым их веками сложившийся образ жизни, и тем более заселять их земли русскими крепостными крестьянами.

     Диво! Место увеселенья в мире этот город Казань,
     В мире больше нет такого города, дающего кров,
     В мире нет нигде такого цветущего города, как Казань,
     В Казани еду, питье найдут всегда, таков он город Вселенной.

     Так писал в 1550 году о Казани главный имам страны поэт Кул Шариф. Однако через два года от этой красоты остались одни воспоминания. Как свидетельствуют летописцы, у воинов, штурмовавших Казань, от ее богатства разбегались глаза. Князь Андрей Курбский, один из тех, кто руководил ее штурмом, засвидетельствовал, что все войско, не исключая конюхов и кашеваров, «сбегошася во град не ратного ради дела, но на корысть многую: бо то место воистину полно было дражайших корыстей, златом и серебром, и камением драгоценнным, и собольми кипело и другими великими богатствы».
     Казань была разрушена, разорена и обезлюжена. Уничтожены богатая ханская библиотека и архивы, хранившие богатую историю татарского народа. О тысячах человеческих жертв, не только воинов, но даже женщин и детей, и говорить не приходится. Все улицы Казани, луга были усеяны трупами. И только для прохождения самого Ивана Грозного удалось с большим трудом расчистить одну-единственную улицу. Тысячи трупов плыли по Казанке, Волге и, наполняя ужасом видевших это, доходили до Каспия.
     Не только Казань, но и все государство было разорено, разграблено так и до такой степени, что «подрайские землицы», как их называли русские летописи, представляли собой сплошь выжженную землю.
     О том, чем были эти земли, передано тем же Курбским. Вот некоторые строки из его рассказа: «Понеже в земле той поля великия, и зело преизобильныя, и гобзующия на всякие плоды; тако же дворы княжат их и вельможей зело прекрасны и воистину удивления достойни, и села часты; хлебов же всяких такое там множество, воистину вере ко исповедованию неподобно: аки бы на подобие множество звезд небесных; также и скотов различных стад бесчисленных множество, и корыстей драгоценных, наипаче от различных зверей, в той земле бывающих: бо там родятся куны дорогие, и белки, и прочие зверие к одеждам и ко ядению потребные; а мало за тем далей соболей множество, такожде и медов: не вем, где бы под солнцем больше было».
     Думаю, что нет необходимости перевода этих строк на современный русский язык. Речь идет о неисчислимых богатствах, произведенных народным трудом, и о красоте этой земли. И всего этого не стало. Картину этого ужасного разорения трудно и невозможно передать.
     Русские ратники, как это описывает современник, «повоевали Арскую сторону всю, многих людей побили, а жены их и дети в полон поймали, и множество полону освободили. Война их была на полтараста верст поперек, а в длину и по Каму; села повыжгли и скот их побили».
     Можно представить себе страшную картину, охватившую сотни километров вдоль всей Камы. Пожары, резня, насилие, крики тысяч умирающих и беззащитных женщин, детей и стариков. «Бесчисленное множество скота», угнанное завоевателями, двигалось вместе с войском, усиливая картину страшного разорения. Войска, как писал автор ХVIII века Иван Михайлов, грабежами и разбоями занимались десять дней, «всюду оставляя следы кровавой брани, ибо воины не только опустошали поля, покровеные великим множеством собранного хлеба и плодов; но и разорив великолепные жилища мурз, брали их имение в награду своих трудов, состоящее в мехах, сделанных из кож собольих, куньих, лисьих, лосьих, оленьих и других многоразличных зверей, рождавшихся в той стране в великом множестве». Огромные стада скота, табуны коней располагались вокруг города. Началась бросовая торговля ими. Корова шла за десять денег, вол оценивался десятью копейками.
     Об этом написано немало. Потому тема моего изложения не это, а упущенные для России возможности, кои могли продвинуть страну по пути ускоренного экономического развития.
     Можно и нужно было воспользоваться хозяйственными достижениями татар и других народов, заселявших Казанское ханство. Обращение к опыту и связям татарских купцов со многими зарубежными странами могло способствовать интеграции России в мировую экономическую жизнь. Этого, к сожалению, не произошло. И это оказалось упущенной возможностью.
     Бедой для страны обернулась агрессивная политика Русской православной церкви, растоптавшей опыт веротерпимости, господствовавшей в Золотой Орде и Казанском ханстве.
     Политика насильственной христианизации, осуществлявшаяся руками сечиных, канашевичей и им подобных церковников, погружавших «крестьян в купель», державших их «в заточении под караулом, в кандалах» и подвергавших «их мучительным побоям», противопоставила не только религии, но и была рассчитана на отчуждение народов друг от друга.

     Индус ТАГИРОВ,
академик АНТ.
    (Продолжение следует.)


Комментарии (1)
Guest, 01.01.2017 в 21:27

От Карамзина до Путина далеко, а Запад все тот же
Изображение
Обложка книги "L'Occident vu de Russie"
Institut d'Etudes Slaves


Парижский институт славянских исследований подарил французам на новый год потрясающую книгу, которую составил известный русист Мишель Никë. Передавать название антологии легче с подзаголовка: «Антология русской мысли от Карамзина до Путина». А вот собственно название перевести довольно трудно, потому что L’Occident vu de Russie — это и «Запад, увиденный из России», и «Представление о Западе в России», и «Как понимают Запад в России», и даже, если учесть подтекст, «Чего ждут, хотят или каких подвохов опасаются в России от Запада». Есть и второй подзаголовок. «Что такое Запад для России — модель для подражания? обогнавший соперник? противник, которого надобно одолеть? или, может быть, вялый старец, коего можно духовно освежить? или все-таки отвергнуть?»

Подзаголовок может вызвать у читателя внутренний протест. Как это — Путин и русская мысль? Конечно, время от времени и в речи Путина его спичрайтеры вставляют ссылки то на Ивана Ильина, то на А. Ф. Лосева, то на Д. С. Лихачева, но имеется ли какой-то продукт мысли, сопоставимый с карамзинским, поступивший от самого главы Российской Федерации, мы не знаем. Вот почему название книги может показаться читателю странным. Как если бы кто-нибудь издал историю древнегреческой мысли от Сократа до Александра Македонского. Или русской литературы от Блока до Брежнева.

Правда, и Брежнев был лауреатом Ленинской премии по литературе, а Путин имеет две противоречащие друг другу философские идеи большой и все нарастающей убойной силы: что настоящие дела делаются тайными агентами и настоящими мужчинами и что распад СССР, т. е. Российской империи, был величайшей геополитической катастрофой. К этим двум идеям и к противостоянию им можно, к сожалению, свести и все богатство текущей русской политической мысли. Вот почему в подзаголовке антологии — «Русская мысль от Карамзина до Путина» — нет ничего удивительного. Да и есть ли хоть кто-то в современном мире, да и из недавно умерших, кто был бы более знаменитым, чем действующий глава государства? Нет никого, сказал бы, потирая руки, Ленин: Путин — главный подарок России современному миру. Вот почему название антологии приходится признать и единственно верным.

Но пора уже от названия перейти к содержанию 800-страничного тома. О грандиозной панораме, которую развернул перед нами составитель, русский читатель сегодня не может и мечтать. Это не просто результат десятилетий исследований и преподавания, но путеводитель по политической философии российской метрополии и русской диаспоры, из которых Мишель Никë выбрал 140 имен и три с половиной сотни их сочинений и отрывков. Чтобы подготовить читателя к неминуемому увязанию в меланхолических степях русской тоски по Западу, ненависти к Западу, желания ни в чем не походить на Запад и, наконец, радостного зуда от возможности насолить Западу как раз собственной к нему принадлежностью, издатели заказали предисловие известному русисту Жоржу Нива. Последний, колеблясь между юношеским еще восторгом перед изучаемой культурой, любовью к «всемирной отзывчивости», которую Достоевский приписывал Пушкину, и отвращением к советской ипостаси имперской России, — Нива объясняет читателю, отчего в России политическая философия в собственном смысле слова отсутствует, но зато так растворена в русской литературе, что Толстого и Достоевского, Бунина и Солженицына довольно для понимания русской философии, какой та могла бы быть, если бы Россия была европейской страной. Вот почему французам так важно узнавать Запад в мутноватом зеркале русской мысли.

Предуведомление самого составителя еще важнее для будущего русского читателя. Никë пишет о парадоксе: в России переведены с французского самые заковыристые французские философы. А вот у французов до недавнего времени не было книги, по которой можно было бы проследить путь русской мысли до нынешнего «печального времени», как любит выражаться один из его творцов — президент РФ Владимир Путин. Для понимания именно этого пути, которым должна была пройти Россия, чтобы вновь стать патентованной врагиней Запада, антология Нике просто незаменима. Первые полторы сотни страниц посвящены эпохе подражания, обожания и раздражения, которые сопровождали становление Российской Империи как европейского гиганта, налегшего на Азию. С середины 19 века, в разгар противопоставления «западников» и «славянофилов», вопрос о духовном и цивилизационным статусе России выходит на передний план, но реальные социальные практики — освобождение от рабства крестьян, содержание в специальных резервациях (т.н. «черта оседлости») евреев — до наших дней сохраняют актуальность: есть в современной РФ деятели культуры и политики, мечтающие о возвращении рабства, «высокого домостроя» и консервации страны на уровне лучше знакомой им позднесоветской эпохи.

Самыми интересными мне показались главы, посвященные предсоветской и советской эпохам, на которые падает особенно болезненное противоречие между, с одной стороны, попыткой модернизации и даже американизации России, а с другой, попыткой спрятаться за самобытностью, отгородиться железным занавесом от остального мира, рискованного и нам враждебного. От Ленина до Бухарина, от Александра Блока с его «скифством» до Сталина с его операциями по деморализации западного общества (о чем пишет Троцкий), мы наблюдаем движение в диаметрально противоположных направлениях — на словах и только отчасти на деле — к обществу будущего, к науке и образованию, а в общественно-политической практике — к чудовищу, к тому Левиафану, которого так не хватает пост-советским мечтателям о сильном государстве монархического типа.

С одной стороны, предтеча глобализации, через тогдашнее «догнать и перегнать» Америку (трудно поверить, но ведь даже имена такие были — Догнат и Перегнат), Советская Россия дала несколько мыслителей, теоретически так сладко обещавших не только возможность, но и необходимость гигантского социального скачка. А с другой — страна с чудовищно косным управленческим аппаратом, суеверная посконная деревенщина, набившаяся в органы управления и теперь решившая, что самое время снова «подморозить» Россию. Если для этого пришлось бы обрушить соседку-Европу, живущую уже по законам и нравам следующего поколения, то никто в кремлевской России не остановился бы перед этим и сегодня.

И вот мы вступили в новую эпоху конфронтации с Западом. Целый раздел в книге так и называется — «Прощание с Западом». Разумеется, прощаются с Западом, или с Европой, по-разному. Здесь еще под одной обложкой — Борис Немцов и Михаил Горбачев, Владимир Путин и Владимир Кантор, Александр Дугин и Людмила Улицкая. Но, как и встарь, за их словами — те же подтексты, что читатель получил от Константина Леонтьева или Александра Герцена, Василия Розанова или Дмитрия Мережковского.

Напуганные глобализацией и ее возможными социальными последствиями люди боятся сложности и готовы уйти за своими певцами в скиты и в тупики «особого пути». Другие хотели бы защищать «европейский выбор», словно они — украинцы какие, а не твердые русские советские ленинцы.

Но неужто защищать европейский выбор только ради комфорта и подражания чужому? Ради усвоения правовых норм, к которым мы не можем привыкнуть вот уже четверть века? Почему это должно или может вообще быть ценностью?
В списке тем, даваемых для сочинений русским школьникам в 1914 году, была такая: «Выяснить исторические причины, благодаря которым Запад опередил наше отечество». Можно ли представить что-то подобное в 2010-е годы? А ведь вопрос сохраняет свою актуальность.

Иной читатель упрекнет составителя, отчего тот, подготавливая тексты для последнего раздела антологии, пренебрег текстами Мераба Мамардашвили, Булата Окуджавы или — из живущих — Олжаса Сулейменова. Не потому ли, что они — не русские? Так ведь все советские были для Запада русскими. Не поняв этого, не поймешь и успеха нынешней путинской чекистской реконкисты. То, что теперь советские перестают быть русскими, что новым «Западом» для псевдонеосоветской России может стать и Украина, что русские европейцы — «провинциальные», а не «имперские», живут-поживают не в Питере и в Москве, а в Одессе и в Киеве, как раз и интересно.

Пониманию этой новой внутренне разорванности сознания антология Мишеля Никë способствует как никакая другая книга. Ровно сто лет назад, в «Апокалипсисе нашего времени» Василий Васильевич Розанов задал абрис для целого века русской мысли о Европе, о Западе.

«Русские в странном обольщении утверждали, что они „и восточный, и западный народ“, — соединяют „и Европу, и Азию в себе“, не замечая вовсе того, что скорее они и не западный, и не восточный народ, ибо что же они принесли Азии, и какую роль сыграли в Европе? На востоке они ободрали и споили бурят, черемисов, киргиз-кайсаков, ободрали Армению и Грузию, запретив даже (сам слушал обедню) слушать свою православную обедню по-грузински. О, о, о… Сам слушал, сам слушал в Тифлисе. В Европе явились как Герцен и Бакунин и „внесли социализм“, которого „вот именно не хватало Европе“. Между Европой и Азией мы явились именно „межеумками“, т. е. именно нигилистами, не понимая ни Европы, ни Азии. Только пьянство, муть и грязь внесли. Это действительно „внесли“. Страхов мне говорил с печалью и отчасти с восхищением: „Европейцы, видя во множестве у себя русских туристов, поражаются талантливостью русских и утонченным их развратом“. Вот это — так. Но принесли ли мы семью? добрые начала нравов? Трудоспособность? Ни-ни-ни. Теперь, Господи, как страшно сказать… Тогда как мы „и не восточный, и не западный народ“, а просто ерунда, — ерунда с художеством…»

Вам, знающим этимологию слова «ерунда», это самобичевание великого русского писателя не может показаться обидным.