4 декабря 2017 г. независимая общественно-политическая газета
Главная Культура и искусство Серая мышь Зулейха (ч.3)
Рубрики
Архив новостей
понвтрсрдчетпятсубвск
    123
45678910
11121314151617
18192021222324
25262728293031
       

Серая мышь Зулейха (ч.3)

4 декабря 2017 года
Серая мышь Зулейха (ч.3)

     Я помню, как моя мама, а в годы, о которых ведет речь Яхина, она была уже замужем, считала недопустимым сидеть с неприкрытым лицом перед «чужим», каким, согласно ее воспитанию, был для нее свекор, то есть мой дед, которого я хорошо помню. Она всегда старалась воспользоваться прикрытием самовара, когда семья садилась за чай. А здесь – немец Лейбе, да еще тесная больничная крыша, под которой они все, вместе с Юзуфом, оказались. Есть от чего прийти в отчаяние! «И Алла», - только и остается ей уповать на волю вседержителя. И нигде более не кажется столь естественным такое упоминание божьего имени, как в этом месте романа. Да и в своем, закончившемся неудачей, стремлении привести в соответствие свое вынужденное пребывание в каморке доктора и требования шариата - женщина под одной крышей с мужчиной не иначе, как лишь только будучи в статусе его жены, к каковой роли она и в самом деле уже приготовилась, - в этом-то и состоит наивная и потому столь детски трогательная, особенная, национальная черта Зулейхи.
     И вот истинное воплощение народной веры (вспомним, сколь большое количество различных духов она пытается задобрить), морально безупречная, целомудренная татарская женщина выражается у Яхиной будто она подзаборная шлюха. Сказать, что никакая это не правда, но один лишь обманный ход, подмена, поклеп – значит, не сказать ничего. Куда важнее выяснить, почему же писательница считает допустимым прибегнуть к помощи этой бесстыдной лингвистики? Но вот ответный вопрос: а кто бы выучил ее, в ее Московиях, иному, привил навыки не искаженного, как здесь, а подлинного народознания, которое позволило бы ей самой вживе ощутить то интимное, сокровенно-невыразимое, одно лишь кажущееся отступление от которого так гложет сознание Зулейхи и что, конечно, требует не заемно-чужого, как здесь, но своего столь же сокровенного слова? Но нет, нельзя обрести такое слово вне подлинной национальной стихии, которой всячески избегает Яхина. Отсюда и происходит эта немыслимая вульгарщина - насильственное переключение подлинно народного, стихийного во многом, а потому и особенно убедительного, рэтнического сознания Зулейхи в некий, совершенно противоположный ему, современный маргинально-деклассированный план. Но сказанное выше ничуть не означает, что средствами-то русского слова невозможно сколь-нибудь полно передать инонациональный тип.
     Универсальный гений Толстого, в частности, позволил ему возвысить до общечеловеческого уровня и простого башкирца (рассказ «Ильяс»), выразить свое восхищение высотой самопожертвования «дикого» чеченца (повесть «Хаджи-Мурат») и отдать должное воинскому духу казака-татарина, раненого вместе с Болконским в бородинском сражении (роман «Война и мир»). Но не ведает она об этом, о всечеловеческой нравственной планке великой русской классики, освоенной ею разве что только на лингвистическом уровне. Поэтому не проникновение в истинную глубь, в том числе в национальный характер, который прозревает русский гений, но привычный, поверхностный штамп, не требующий абсолютно никаких усилий.
     На этот раз он не просто лишь в лексике Зулейхи, но и в самом ракурсе, в котором рисуется ее муж Муртаза – дико неряшливый, брызжущий слюной прямо в лицо своей жены злобный азиат. Не только лишь по наущению свирепой Упырихи, но и по собственной воле не перестает он истязать свою Зулейху. Словно каменной тяжестью придавив ногами ее пальцы, он так и остается стоять, испытывая некое удовлетворение от самого факта мучений, которые он может причинить другим. Но это, так сказать, типологическая черта садиста, она вне каких-либо этнических рамок. А вот и сугубо «татарский облик», который, оказывается, отличает Муртазу: у него «бритый череп» и «взлохмоченныя ошметья бороды». Обратимся в связи с последней деталью к облику персонажей А.Н. Островского как глубокого знатока русского народного ский ты человек или нет, - ругает у него трагик Несчастливцев своего собрата по сцене, - что у тебя за борода»? «я пробовал, да вместо волос одни перья растут», - оправдывается незадачливый Счастливцев. Вот он, пусть и комически преподанный драматургом, истинный атрибут русскости – вольно разросшаяся во всю грудь борода, которая вряд ли нуждается в каких-либо доказательствах. Так чье же сознание выражает здесь наша писательница? Ни мой дед, ни трое его братьев (они все по своему возрасту как раз в ровесниках Муртазы), ну никто даже во всей моей деревне, напрягаю я память, своей бородкой не напоминает эти ошметья Яхиной. Все они, ничуть не выделявшиеся из своего сословия крестьян или потомственных казаков Оренбуржья, где я заканчивал школу, носили коротко подстриженную, можно сказать, интеллигентскую бородку, заметно отличающую их от всех, даже от современных арабо-бородачей, считающих себя мусульманами. Печально, но именно таков уровень представлений, который сложился у писательницы о народе, к которому она будто бы восходит, но от которого она так отдалилась, что характер его чувствований, его переживания, сама история его, литература – все это для нее как за семью печатями.
     Поэтому и о своей-то героине она в состоянии поведать не более того, что представляет она внешне. Она абсолютно беспамятна, эта Зулейха, ни одного воспоминания о прошлом, о семье, близких. И даже сказка о птице Самруг, которую она рассказывает маленькому Юзуфу, притянута в роман буквально за уши. Объявился, видите ли, никому не известный бедолага инвалид, сплотивший некую артель из четырех человек. Все вместе они составили семь рук - сам-то он безрукий. Отсюда этот новояз, который, по примеру криминальной практики, ориентирован как раз на физическое увечье – «семрук». Совершенно нелепая история, но ведь какая перекличка с названием татарской сказки – птица Съмруг. 
     Сказку о птице отец рассказывал ей, пытается внушить нам писательница, что «предки Зулейхи воевали с Золотой Ордой столетиями» (464 стр.). Москва, где живет теперь Яхина, да, она боролась с правителями Золотой Орды. Но Зулейха-то, все ее предки никак не относились к пределам Московского княжества.

     О.Х. КАДЫРОВ,
профессор.

На снимке: Октябрь Кадыров.


Комментарии (0)